Бернар Вербер: Ящик Пандоры - читать онлайн бесплатно §1 - 4

Ящик Пандоры

Алисе, гостье по эту сторону зеркала…
Мы живем в забвении своих метаморфоз.
И когда они спросят нас, что мы делаем,
мы ответим: мы вспоминаем. Да, мы память
человечества, и поэтому мы в конце концов
непременно победим.
Рей Брэдбери «451 градус по Фаренгейту»



Акт I

Гипноз

1.

— Вы — не только те, за кого себя принимаете. Я задаю вопрос: вы сумеете вспомнить, кто вы на самом деле?
Гипнотизерша по имени Опал готовится к кульминации, гвоздю представления. Она ищет добровольца, оглядывая аудиторию большими зелеными глазами, обведенными черным карандашом.
— Кто из вас хочет вскрыть воспоминания, зарытые в глубинах вашего сознания?
Никто не откликается, все опускают глаза. Она откидывает волнистую прядь длинных рыжих волос, упавшую на глаза.
— Никто? В таком случае я произвольно назначу кого-то одного. Кого бы выбрать?
Она тычет в зал указательным пальцем с безукоризненным маникюром, перебирая зрителей, изучая одного за другим, пока не выбирает жертву.
— Вы!
Мимо! Ничего не выйдет.
— Да, вы, мсье. Не могли бы вы выйти ко мне?
Мужчина со вздохом встает и со скорбной улыбкой поднимается на сцену. Видя, как мало у него энтузиазма, Опал просит зал его подбодрить.

Почему всегда я?


В зале баржи-театра «Ящик Пандоры» помещается примерно триста человек. Все энергично аплодируют, испытывая облегчение от того, что выбор пал не на них. Двое на сцене, гипнотизерша и ее подопытный, разглядывают друг друга. У нее прекрасная фигура, в глубоком декольте черного платья блестит кулон из ляпис-лазури в форме дельфина. Он — кареглазый шатен в очках с тонкими позолоченными дужками, в тенниске, в джинсах, в ботинках на толстой каучуковой подошве.

— Спасибо вам за сговорчивость, — приветствует она его не без иронии. — Как вас зовут, сколько вам лет?
— Рене Толедано, 32 года, — отвечает он с очевидной неохотой.
— Чем занимаетесь?
— Я преподаю историю в лицее Джонни Холлидея [Джонни Холлидей (1943–2017) — французский рок-певец. Настоящее имя Жан-Филипп Лео Смет.].
— Почему вы здесь, мсье Толедано?
— У нас с коллегой Элоди (он указывает на белокурую особу с короткой стрижкой, скромно поднимающую руку в третьем ряду) ритуал: в воскресенье вечером мы всегда ходим на какой-нибудь спектакль, а потом в пиццерию.
— Так. Значит, завтра у вас начинается учебный год. Стресс перед новыми попытками обуздать наших обожаемых ангелочков, да?

В зале смешки.

— Именно. Мы с Элоди решили расслабиться в последний вечер каникул, прежде чем прыгнуть в воронку учебного года.
— Почему из всех спектаклей вы выбрали мой?
— Я люблю магию, Элоди — гипноз. В прошлое воскресенье она ходила со мной на фокусника, теперь моя очередь сделать ей приятное.
— Простой обмен любезностями?
— Признаться, меня заинтриговало название спектакля, «Гипноз и забытые воспоминания».

Женщина с длинными рыжими волосами, улыбаясь, усаживает его в красное бархатное кресло в центре сцены, где красуется огромная фотография зеленого глаза, совсем как у нее.
— Позвольте задать вам вопрос, мсье Толедано. Как лично вы понимаете выражение «забытое воспоминание»?

Вопрос интересный, Рене вскидывает голову.
— У меня как у преподавателя истории такое впечатление, что у всех вокруг прогрессирующая амнезия. Все повторяют ошибки прошлого, потому что забыли, какими были последствия.

Рене подбодрили понимающие голоса в зале, и он продолжает:
— В наше время все происходит быстрее, и мне кажется, что забывается все тоже быстрее.

Снова берет слово гипнотизерша:
— Это так называемая коллективная память. А как у вас дела с вашей собственной, индивидуальной памятью?

Похоже, она чего-то от меня ждет. Каких слов она от меня добивается?

— Более-менее. Я способен вспомнить мельчайшие подробности французской истории. Но с недавних пор у меня возникли провалы в памяти, и это меня тревожит. Например, я все чаще забываю, куда подевал ключи, где поставил машину. На прошлой неделе забыл пин-код своей дебетовой карточки. Если откровенно, я боюсь кончить, как мой отец, у него болезнь Альцгеймера.
— Худшее, что может произойти с преподавателем истории, — это потеря памяти, не так ли?

Рене вместо ответа смотрит в зал, на свою коллегу.

Уверен, Элоди тоже недоумевает, зачем мы теряем время на эти личные расспросы, вместо того чтобы начать номер.

Этот зал с иллюминаторами, смотрящими на реку, кажется ему тюрьмой, откуда он должен сбежать, а красавица гипнотизерша — тюремщицей, не дающей совершить побег. Она кружит вокруг его кресла, как змея, обвивающая добычу.
— Я говорю с вами не о кратковременной и не о долговременной памяти, мсье Толедано. Речь о глубинной памяти. Даже об очень глубинной. Вместе мы будем искать глубочайшие слои вашей памяти, скрытые под слоями сознания. Вы готовы вскрыть эту глубинную память, делающую вас тем, кто вы есть на самом деле?

О чем она толкует?

— Глубинная память? Извините, я не знаю, что это значит.
— Узнаете, если согласитесь попробовать. Хочу быть абсолютно честной: я впервые провожу этот эксперимент на сцене.

Что?.. Я первый? А вдруг она не справится? Я должен что-то отвечать, на меня все смотрят, я выгляжу смешным. Но давать задний ход поздно.

Помявшись, он утвердительно кивает.
— Что ж, если вы готовы, начнем.

Она подает знак осветителю. Теперь весь свет направлен на Рене, она осталась в полутьме.
— Закройте глаза. Расслабьтесь. Дышите глубже. Вас охватывает сладостное оцепенение, вы готовитесь к новому, приятному переживанию.

Призыв расслабиться всегда меня раздражает. Хорошенькое начало…

— Теперь представьте лестницу. Спускайтесь вниз. Спустились? Перед вами дверь в бессознательное. Видите ее?

Ни черта не вижу.

— Вы слышите меня, Рене? Вы по-прежнему с нами? Ответьте на вопрос: вы видите эту дверь?

Необязательно открывать глаза, и так понятно, что на меня все смотрят. Если я не пойду у нее на поводу, то Элоди обязательно меня упрекнет, что я испортил представление, потому что не люблю гипноз и признаю только классическую магию. Ладно, постараюсь. Что она просит? Ах да, лестница. Спуститься по ступенькам и увидеть… да, дверь в бессознательное.

— Вы ее видите? — снова спрашивает гипнотизерша.

Что-то различаю… Да, наверное, это она, дверь. Может, и дверь.

— Да, вижу.

Вот она.

— Не переставайте со мной говорить. Описывайте в точности, что видите, по мере того, как оно будет появляться. Мы вас слушаем. Итак, на что она похожа, эта дверь в бессознательное?
— Железная, толстая, бронированная, на здоровенных петлях, с огромным ржавым замком.
— Представьте, что я даю вам ключ от замка. Вставляйте его в замочную скважину, поворачивайте. Все, открыли. Нажмите на ручку, медленно толкайте дверь. Получается?
— Нет.
— Старайтесь.

Легко сказать, столько ржавчины! Лучше бы открыть глаза и сразу все прекратить. Но нет, чувствую, она не позволит мне так легко увильнуть. Что ж, придется продолжить игру.

— Готово, открылась.
— Браво, Рене! Перед вами коридор с пронумерованными дверями. Видите их? Можете описать?
— Толстый красный ковер, белые двери, черные цифры на позолоченных табличках.
— Какой ближайший к вам номер?

Не очень-то разглядишь. Надо сфокусироваться.

— 111.
— Это значит, что вы вышли из двери номер 112. Ваша нынешняя жизнь — 112-я. Хорошо. Теперь вам надо выбрать, какую жизнь вы хотите посетить. Четко сформулируйте, что доставит вам удовольствие.
— Что доставит?.. Скажем, та жизнь, в которой я вел себя максимально… героически.
— Прекрасно. Дверь, соответствующая этой героической жизни, осветится красным. Видите ее?
— Да, ее номер 109.
— Значит, она совсем недавняя. Ну же, открывайте.

Как-то я не очень уверен…

— Вперед, Рене. Я здесь. Здесь все мы, мы вас поддержим.

Раз так, придется идти до конца.

— Открыл.
— Опишите подробно все, что вы видите, слышите, чувствуете за этой дверью 109, Рене.

Глаза под веками движутся, Рене вздрагивает, на его лице острое изумление. Немного погодя он произносит:
— Я вижу свои…

2.

— …руки.

Он продолжает обследование, сообщая о своих открытиях по мере их совершения. Сознание Рене различает руки, отходящие от тела, в котором он находится. Пальцы в шрамах, ногти черны и обломаны. Кисти, торчащие из голубых рукавов, принадлежат, похоже, молодому человеку. Над ним ночное небо. Он достает из кармана зажигалку, щелкает ею и освещает огоньком свои часы. Стрелки показывают 5:35. Он видит людей вокруг. На всех одинаковая голубая форма. Как историк он без труда опознает в ней французское обмундирование времен Первой мировой войны. От дыхания людей в морозном воздухе висит мутный пар. Они сидят в траншее глубиной два метра с обложенными досками стенами. Воняет гнилью и горелой плотью. Рене чувствует во всем теле окоченение.

Что я здесь делаю?

Унтер в кепи и с нашивками объявляет перекличку. Звучат фамилии и имена.
Услышав «капрал Ипполит Пелисье», он, к своему удивлению, отвечает:
— Я!

Вывод: в той, старой, жизни его звали Ипполит Пелисье.

Унтер-офицер проверяет своих подчиненных. Подойдя к Ипполиту Пелисье, он смотрит на его личный значок и говорит:
— Послушайте, капрал, мне знаком ваш послужной список, но потрудитесь все же позаботиться о своей внешности. Она должна быть безупречной. Может, убьют, может, нет, но опрятность никто не отменял. Извольте причесаться, пока не нагрянуло начальство.
— Слушаюсь, сержант.
Ипполит удаляется в туалетный угол, где, глядя в зеркальце, быстро приводит в порядок волосы, закрепляя слюной чуб. При этом нынешний Рене Толедано видит, каким он был внешне в своей прежней жизни, в жизни Ипполита Пелисье.

Это я?

Ему не больше 20 лет. Навощенные кончики усиков торчат вверх. Глаза серые, волосы черные, губы тонкие, на подбородке ямочка. Глядясь в зеркало, он как будто успокаивается. Вихры требуют еще слюны. Громовой голос сержанта отрывает его от изучения собственной внешности.
— Что вы там застряли, капрал? Нашли время корчить из себя Нарцисса! Марш на позицию, сейчас будет инспекция!
Ипполит Пелисье торопится в строй и равняется с остальными солдатами. Сержант приказывает проверить винтовки и пистолеты. Щелкают затворы. Наконец объявляют о появлении генерала. Он весь в галунах и медалях, окружен старшими офицерами. Стоя на ящике, он обращается к личному составу:
— Сегодня, 16 апреля 1917 года, здесь, близ города Лана, мы решили перейти в наступление и смять оборонительные порядки немецкого фронта. Неприятель удерживает Дамскую дорогу. Пехота будет продвигаться на сто метров вперед каждые три минуты. Это немного быстрее, чем в Вердене, где мы при схожих условиях сумели отбить форт Дуомон. Мы применим ту же тактику, доказавшую свою успешность. Затем впервые вступят в бой танки «Шнейдер», они ударят врагу в тыл и облегчат задачу пехоты. Цель — достигнуть до наступления темноты южного предместья Лана.

Ипполит поднимает руку:
— Господин генерал!
Ретивые офицеры готовы заткнуть выскочке рот, но Нивель показывает величественным жестом, что готов его выслушать.
— Как там поживают боши? — интересуется Ипполит.
Полководец усмехается:
— Разве вы не слышали все эти дни залпы наших пушек? На них валится град наших снарядов, произведенных в Сент-Этьене. Могу даже привести точные цифры: 5310 наших орудий уже выпустили пять миллионов снарядов малого калибра и полтора миллиона крупного. По всей видимости, три четверти неприятельских порядков уничтожено. Остается только завершить начатое. Немцы несут потери, они измотаны. Они смогут оказать нам лишь слабое сопротивление. Вы подниметесь на этот холм и покончите с ними. Так мы, точнее, вы положите решающей победой конец этой изнурительной войне. После этого тевтонские захватчики уберутся восвояси, а вы героями вернетесь домой, к женам, родным, друзьям, и воцарится мир, как раньше.

Генерал Нивель делает выразительную паузу. Он смотрит на офицеров и мощным голосом провозглашает:
— Час пробил. Уверенность, отвага! Вив ля Франс!
— Вив ля Франс! — дружно звучит в ответ.
— Будьте героями! — заключает генерал.
— Все по местам! — командует сержант. — Приготовиться к наступлению!

Ипполит проверяет кинжал и фляжку. Для апреля очень холодно. Всю ночь шел снег. Солдаты выдыхают все больше пара. Справа от Ипполита Рене видит сенегальцев. Те так дрожат от холода, что слышно клацанье зубов. Сержант орет:
— Приготовиться!

Большинство солдат хватаются за фляжки и пьют для храбрости ром. Что до Ипполита, то у него во фляжке красное сицилийское вино. Это единственная его причуда, но он крепко за нее держится. Перебродивший виноградный сок его согревает и успокаивает. На горизонте проклевывается заря. Вокруг носятся птицы, безразличные к людским причудам. Ожиданию не видно конца, всем хочется поскорее выбраться из опостылевших крысиных нор. Наконец ровно в 6 часов раздается пронзительный сержантский свисток, справа и слева по траншее ему вторят другие свистки.

Ипполит одним из первых вылезает по лестнице из окопа. Склон холма крутой, но подниматься по нему можно. Внезапно наползает туча, становится еще сумрачнее, припускает дождь. Заснеженная земля превращается в скользкую грязь. Слева от Ипполита танки «Шнейдер» один за другим вязнут в грязи. Первые метры пехотинцы преодолевают без сопротивления, под пальбу пушек, утюжащих остатки неприятельских оборонительных позиций. Наверху холма часто вздымаются желтые фонтанчики взрывов, сопровождаемые столбами дыма. Пехотинцы, осмелев, ускоряют бег и достигают проволочных заграждений. Саперы пускают в ход кусачки и методично режут проволоку. Пусть свободен.

Можно лезть дальше. Внезапно очереди из вражеского пулеметного гнезда начинают косить вырвавшихся вперед солдат. Ипполит и его товарищи падают на землю и пытаются целиться в темные каски, высовывающиеся из-за укрытий впереди. Раненый солдат, забежавший дальше всех, срывает чеку с гранаты. Бросок. Немецкие солдаты в пулеметном гнезде выведены из строя. Выскакивающих наружу раненых и покалеченных быстро добивают. Дождь усиливается.
— Вперед, вперед! — кричит сержант, сопровождая крики свистками.

Подъем продолжается недолго: оживает новое пулеметное гнездо, теперь надо зачистить его. Французская артиллерия утюжит вершину холма, дождь делает землю все более скользкой, осложняя задачу. Появляется группа неприятельских солдат, Ипполит с товарищами прижимается к земле. Теперь противник стреляет более метко. Ипполит подбирает вражескую гранату и швыряет ее примерно туда, откуда она прилетела. Он чувствует биение крови в висках, дыхание спирает.
— Быстрее! Вперед! — вопит сержант, предусмотрительно прячущийся за спинами подчиненных.

Голубые выдирают себя из липкой грязи и бегут. Впереди беспорядочные очереди. Солдаты падают один за другим, голос сержанта не умолкает:
— Вперед, вперед! Проклятие!
Потом голос сержанта становится угрожающим:
— Трусов, повернувших назад, ждут пулеметы, установленные внизу специально для них. Если их не достанут эти очереди, то они будут расстреляны как дезертиры!

Звук сержантского свистка не столько гонит вперед, сколько бесит. Потенциальных дезертиров валят очереди из французских окопов. Ипполит убеждается, что ни наступать, ни отступать уже не выходит. Он и его товарищи по оружию раздумывают, как быть. Снизу к ним приближаются какие-то солдаты. Ипполит не может толком их разглядеть из-за дождя. Он надеется, что это подкрепление, но его ждет горькое разочарование. Его товарищей косит огонь врага, подобравшегося с тыла. Теперь французские солдаты зажаты между двух огней. Наконец сержант, прячущийся за горой трупов, командует атаковать неприятеля, ударившего им в спину. Солдаты подчиняются, но их маневр только увеличивает потери. Их окружает стена огня. Тем временем светает. Французы уничтожают всех немцев, подобравшихся снизу, но слишком дорогой ценой…

Из всех атаковавших в первой волне в живых остался один Ипполит. Он чувствует себя не героем, а загнанным зверем. Он должен на что-то решиться. Он задыхается, сердце бьется как сумасшедшее. Лезть дальше по склону — значит одному атаковать вражеские пулеметные гнезда. Спускаться — значит рисковать быть принятым за дезертира. Тогда он ползет по следам немцев, заходивших с тыла, и обнаруживает тоннель, вход в который замаскирован кучей земли. Такие тоннели ему знакомы: ему приходилось обследовать подобные ходы в качестве лазутчика. И французские, и немецкие саперы превратились в кротов, роющих галереи и подкладывающих взрывчатку под неприятельские позиции.

Ипполит лезет внутрь. Ступеньки ведут в подземный коридор. Своды коридора подперты бревнами. Ясно, что немцы давно здесь обосновались и наделали прочных галерей, чтобы быть неуязвимыми для французской артиллерии и атаковать отсюда свежими силами. До вершины холма еще далеко, и обстрелы последних дней, вопреки расчетам Нивеля, не повредили эти укрепления. Продвигаясь дальше по тоннелю, Ипполит натыкается на ящики со взрывчаткой. Слышен какой-то шум, он прячется в углу и видит немецкого солдата. Пропустив его вперед, он нападает на него сзади, зажимает ему ладонью рот и перерезает горло. Он действует просто, четко, эффективно. Из сонной артерии солдата брызжет теплая кровь. Ипполит убирает руку, и тело падает, как тряпичная кукла.

Кто-то зовет: «Heinrich! Wo bist du? Was passiert? Heinrich!» [«Генрих! Где ты? Что происходит? Генрих!» (нем.)] Ответа нет. Прибегает другой солдат. Ипполит нападает на него тем же способом и так же быстро приканчивает его. Его форма залита вражеской кровью. Снова слышатся голоса. Двое тащат ящик со взрывчаткой. Внезапно напав на них, Ипполит без труда закалывает одного, но второй, рослый здоровяк, обхватывает его ручищами. Юркий Ипполит бьет его локтем в живот, выворачивается и угрожает ему кинжалом. Теперь они стоят лицом к лицу.

Оба тяжело дышат, удерживая друг друга на расстоянии. Противник тяжелее, сильнее, но не так подвижен. Ипполит несколько раз достает его кинжалом, но порезы недостаточно глубоки, чтобы вывести его из строя. Немцу удается выбить у него кинжал, повалить и прижать своим весом к земле. Ипполит из последних сил отводит от лица его руку с кинжалом и своей свободной рукой сжимает ему кадык, но пальцы то и дело соскальзывают с жирного подбородка. Поединку не видно конца. Ипполит задыхается от кислого духа изо рта противника, их лица разделяют считаные сантиметры. По лбу у него струится пот. Острие кинжала неумолимо приближается к его правому глазу. Он стискивает немцу горло, но на большее у него уже нет сил, лезвие входит ему в правый глаз и под сухой треск кости протыкает мозг.

3.

Рене Толедано резко просыпается, глаз у него дергается от тика.
— Нет! Не смейте открывать глаза, подождите! — торопливо предупреждает гипнотизерша. — Это как при нырянии: из гипнотического транса тоже надо выходить поэтапно. Закройте глаза.

Но учитель истории пренебрегает ее советами. Как видят все зрители, он очень бледен, дышит толчками, дрожит всем телом. Со злобным криком он вскакивает, покидает сцену, бежит к выходу. Элоди, его подруга, пытается его остановить, но он отталкивает ее и выбегает из двери «Ящика Пандоры». Он мчится по прямой по нижнему уровню набережной Сены, непроизвольно моргая правым глазом. Так продолжается долго. Наконец он выдыхается и наклоняется над водой. У него приступ рвоты. Дерганье правого века постепенно проходит. Он вспоминает генерала Нивеля, предрекавшего верную победу: «Будьте героями!»

Болтун! Мы были баранами, подгоняемыми слепыми пастухами.

Он понимает, что его подозрение оправдалось: гипнотизерша не владеет всей техникой погружения в бессознательное. Она поставила на первом попавшемся испытуемом неконтролируемый эксперимент. Она не управляла погружением ныряльщика, как потом не управляла его всплытием, а главное, не сумела исполнить его желание пережить радостное мгновение из своего прошлого.

Напрасно я на это клюнул. Она окунула меня в кошмар на глазах у зрителей, которые наверняка сочли меня жалким, вот и все.

Перед его мысленным взором прокручиваются, как кинофильм, эпизоды наступления на Дамской дороге, хотя уже без жутких физических ощущений: холода, дрожи земли от разрывов снарядов, запаха пороха и горелого мяса. Но он все это чувствовал, не мог же его мозг это изобрести! Стоит ему вспомнить боевого товарища, чью ногу оторвало и далеко отбросило взрывом, как он снова корчится в рвотной судороге.
— Эй ты!

Рене поднимает голову. К нему приближается парень со всеми атрибутами скинхеда: военная куртка, бритая башка, военные башмаки, пирсинг в носу и в ушах.
— Живо гони бабки!
У парня сильный немецкий акцент и нацистские татуировки по всему телу: свастика, череп, символы СС. Он достает выкидной нож. Рене пятится, но позади него нет ничего, кроме реки.
Скинхед наступает.
— Сказано тебе, давай кошелек!

Учитель истории все явственнее чувствует, как сильно от парня разит пивом. Он в оцепенении, не может ни шелохнуться, ни что-либо сказать.
— Тебе же хуже. Я заберу бабло с твоего трупа, а его сброшу в реку, рыбам на закуску.
Он скалится, показывая свои золотые зубы, потом стискивает челюсти и грозно наступает, выставив нож.

Это сон. Новый кошмар, современный. Или я все еще под влиянием гипнотизерши. Похоже на реальность, но нет, все это происходит в моем воображении. Надо подождать, и он исчезнет. 10… 9… 8…

Скинхед пытается пырнуть Рене Толедано ножом, тот почти машинально отскакивает в сторону. Лезвие царапает ему руку. Ощущение ожога, кровь. Он смотрит на свою руку, как на чужую.

Если это сон, почему мне больно?

Второй удар Рене удается отразить, выбросив вперед скрещенные руки. Потом учитель истории инстинктивно хватает скинхеда за запястье, выворачивает, заставляет выронить оружие. Пока противник не опомнился, он делает подсечку и едва не валит его на булыжник. В Рене Толедано просыпаются неведомые ему раньше боевые умения. Ударом ноги он отправляет нож в реку. Взбешенный скинхед бранится по-немецки. Он нагибает голову, как собирающийся атаковать бык. В его кулаке появляется второй нож, с более длинным и широким лезвием, до того спрятанный в ножнах на икре. Пробегающие мимо крысы замирают, им любопытно понаблюдать за дракой двуногих самцов.

Скинхед снова бросается на учителя. Рукопашная. Они падают и катаются по булыжникам, силясь больнее ухватить друг друга, исцарапать, укусить. Оба пучат глаза, кривят рот. Их разделяет лезвие: один пытается пырнуть другого, другой раз за разом отводит удар. Потом Рене Толедано рывком оборачивает оружие против его владельца: неловко перевернувшись, тот сам падает грудью на свой кинжал.

О нет.

Учитель истории убирает руки, раненый пытается встать; из его груди торчит рукоятка кинжала; он ухмыляется, но попытка встать не удается, он падает на колено, потом валится ничком. Лезвие входит еще глубже.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Крысы удивлены, что все так быстро кончается. Рене осторожно приближается к поверженному противнику, боясь, что тот притворился мертвым. Он переворачивает скинхеда, у того широко распахнуты глаза, он не шевелится. Из сомкнутых губ стекает струйка крови.

Этого не было, это неправда, сейчас я очнусь от этого кошмара.

Но ожидание не оправдывается, и Рене Толедано подносит ко рту и к носу скинхеда ладонь в надежде, что он еще дышит, трогает грудь и убеждается, что она не приподнимается. Он щупает ему пульс, но пульса нет.

Похоже, это уже не гипноз и не сон… Это происходит здесь и сейчас, в этой жизни.

Сердце Рене бьется так, что грозит проломить ребра, он тяжело дышит, во рту горечь. Он пятится, ему хочется уйти от трупа подальше, он озирается в страхе, что будет замечен.

Что я натворил?!

Он смотрит на тело своей жертвы, на не прекращающую течь кровь. Крысы, почуяв кровь, подбираются ближе, он отгоняет их пинками.

Ужасно. Надо заявить в ближайшее отделение полиции. Это была законная самозащита. Дня не проходит, чтобы кому-нибудь не угрожали в темном углу. Я сделал это, защищая свою жизнь.

Он вертит головой. Здесь, в западной части течения Сены, вдали от центра Парижа, мало туристов и вообще прохожих.

Я должен сказать правду.

Он не может отойти от трупа скинхеда.

Полицейские мне не поверят. Они решат, что я намеренно зарезал клошара. Ничто не доказывает, что это была самооборона. А пораненная рука? Нет, это просто царапина, меня поднимут на смех.

Он озирается и не видит ни души. Повинуясь интуиции, он подтаскивает убитого к самой воде. Вытащив из груди нож, он бросает его далеко в реку, потом ногой сталкивает тело с берега.

Что со мной происходит? Я убил человека, а теперь избавляюсь от тела, топя его в реке.

С виднеющейся вдали баржи «Ящик Пандоры» доносятся регулярные взрывы аплодисментов. У Рене опять начинает дергаться правый глаз.

Надо же было угодить в такую передрягу!

Он находит свой автомобиль, оставленный неподалеку, и уезжает в ночь. Разочарованные крысы лижут лужицу крови — единственный след драки, им приходится по вкусу сохранившийся привкус пива.

4.

Вернувшись домой, Рене захлопывает входную дверь и долго стоит, прижавшись к ней спиной, как будто боится, что за ним крался недруг. Потом он запирает дверь на все замки. Его ждет привычная обстановка квартирки в XV округе, у станции метро «Шарль-Мишель». В гостиной над ним дружно потешается его коллекция масок со всего мира, как потешалась публика в «Ящике Пандоры». Наиболее свирепы японская маска из театра кабуки, африканская из племени бауле и карнавальная венецианская. Он никак не восстановит дыхание.

Я убил человека!

Рене идет в ванную, моет руки, брызгает себе в лицо ледяной водой. Дезинфицирует ранку на руке, не потрудившись ее перевязать. Засовывает окровавленную одежду в стиральную машину и смотрит на себя в зеркало над раковиной. Резким жестом, как Ипполит, он отбрасывает со лба прядь волос. Снова этот чертов тик на правом глазу.
— Кто я? — спрашивает он вслух у своего отражения.

Я себя не узнаю. Кто этот тип в зеркале? Неужели я? Почему у меня это тело, это лицо? Соответствует ли эта видимость тому, кто я есть на самом деле? Кто он, мнящий себя героем, а на самом деле форменное чудовище? Во всем этом повинна моя глубинная память, тайный погреб, который я ни в коем случае не должен был открывать.

К горлу подкатывает тошнота.
— Кем я был? — спрашивает он.

Он не смеет озвучить свои мысли.

Я был убийцей, это забылось, а теперь вспомнилось, и вот я снова прежний.

В его голове всплывают все немцы, которых он хладнокровно зарезал в подземном тоннеле.

Это было на войне. Тогда это дозволялось. Это и был героизм.

Предательски дергается правый глаз. Он жмурится, давит пальцами на веки. Сколько он себя помнит, с самого раннего детства, Рене мечтал о спокойной жизни. Он хорошо учился, все ему было любопытно. Мать тоже была учительницей, преподавала точные науки. И учила сына нравственности: «Поступишь плохо — скажи. Признался — уже наполовину прощен. Нельзя врать и увиливать. Заруби себе на носу, Рене: повинную голову меч не сечет».

Его отец преподавал историю. Это он научил сына обходить придуманные обществом рамки. По мнению отца, лучшим способом понять перспективу собственного существования было разобраться в том, что он называл «прошлым своего стада». Когда Рене был ребенком, отец, Эмиль, потчевал его рассказами из истории и прививал ему вкус и любопытство к жизни предков. Отец указал ему жизненный путь, и Рене естественным образом зашагал по нему.
Благодаря отцу он загорелся страстью к древнегреческой мифологии, к великим латинским текстам, к средневековым сказаниям. Отец рассказывал ему о великих сражениях, а потом, помолчав, брал за руку и торжественно провозглашал:

— Знай, сынок, война, настоящая война, — это ужас. Это несчастные люди, вслепую убивающие друг друга. Это продолжается в госпиталях, где угасают изувеченные, в тюрьмах, где заживо гниют в клетках невиновные. Поверь, в сражениях нет ничего возвышенного, никакой красоты. Тем не менее в истории остаются по большей части как раз они. Жаль. Я бы предпочел историю, где сохранились мгновения удовольствия и радости. Но это никого не интересовало. Как-то раз, вернувшись из школы, Рене (ему было тогда лет 11) сказал отцу:
— Папа, нам задали запомнить «1515, Мариньяно», но почти ничего не говорят о той битве. Почему? Где это Мариньяно? Зачем оно было?
— Хороший вопрос, сынок. Мариньяно находится на севере Италии. Наш молодой король Франциск I хотел укрепить свой статус, он ведь происходил из незаконной ветви. Вот и ждал возможности о себе заявить. Воспользовавшись слухами о бесчинствах знати на севере Италии, не признававшем папу, он проявил рвение и предложил понтифику усмирить два города, слывших Содомом и Гоморрой. Он перешел через Альпы и вступил в Северную Италию. Миланцы и туринцы выставили против него армию швейцарских наемников. Хоть Мариньяно и находился в Италии, в битве сошлись французы и швейцарцы. Победителя в битве не было. Две армии безуспешно искали друг друга в тумане, среди снегов. В конце концов из-за совсем слабой видимости обе они буквально покончили с собой, ошибочно приняв свои войска за неприятельские. Поутру швейцары как чуть более смышленые настигли французов и были уже близки к победе, но тут французы получили подкрепление — венецианцев. Напав на швейцарцев, они в последний момент все же их одолели. После этого французы ушли из Италии.
— Значит, эта битва была бессмысленной, папа!
— В тот день много бедняг умерло в снегах ни за что. Все это было голой пропагандой. Ну да, Франциск I сделал себе рекламу, провозгласив себя великим победителем в сражении при Мариньяно, и прослыл великим полководцем-харизматиком. О решающем вмешательстве венецианцев все забыли, и Франциск I объявил подданным, что он не просто законный, а великий король-завоеватель. Урок, который можно из всего этого извлечь, сын мой, таков: важно не то, что достигнуто на самом деле, а то, что об этом напишут историки.
— Выходит, историки всех сильней? Ты поэтому историк, папа?

Вместо ответа отец продолжил:
— Потом Франциск I убедил себя, что действительно одержал победу в битве и что обладает способностями блестящего стратега. Поэтому он пошел войной на главного своего соперника, императора Карла Пятого. В 1525 году грянула битва при Павии, в ней король был разбит в пух и прах и пленен. За его освобождение был выплачен огромный выкуп, разоривший страну. После этого он бросил воевать и посвятил себя живописи, музыке и легкодоступным женщинам. Отсюда его репутация короля-мецената и соблазнителя. Ну а если вернуться к Мариньяно, то ученики и учителя знают об этой битве в основном потому, что цифру 1515 легко запомнить!

Для Рене этот разговор стал откровением.
— Жюль Мишле не помог делу, — сказал еще отец. — В 1849 году он написал большую историю Франции, ставшую безукоризненным справочником, содержащим все то, что следует знать и говорить о нашей истории. Это он отобрал решающие сражения, королей, которых считал важными и неважными, он истолковал факты. Только он все исказил в угоду собственным политическим взглядам, и никто потом не посмел ему перечить.

Рене усвоил, что все известное нам о прошлом — это пропагандистская карикатура, распространяемая историками ради удовольствия могущественного заказчика. После поучительной беседы о Мариньяно он завел папку под названием «Мнемозина», в которой стал собирать истинные, но малоизвестные версии исторических событий, которые жаль было бы забыть. Последующие важные разговоры с Эмилем на другие столь же удивительные темы не прошли зря: заветная папка сохранила их следы. Однажды Рене спросил отца:
— Папа, почему ты не говоришь на уроках того, что рассказываешь мне?

Эмиль серьезно посмотрел на сына:
— Запомни хорошенько: нельзя просто так взять и обрушить людям на голову то, что произошло на самом деле. Привыкшему ко лжи правда всегда кажется подозрительной.

Тогда Рене дал себе обещание: «Вырасту — тоже стану учителем истории, только я не побоюсь говорить всем правду. Если люди не будут мне верить, то тем хуже для них».

Пенелопа, его мать, видя любознательность сына и зная о его договоре с отцом, не пожелала оставаться в стороне. Она тоже принялась снабжать его сведениями из своей научной сферы: она рассказывала ему, как работает мозг и откуда взялась жизнь. Она была женщиной нервной, много курила. Спустя годы она умерла от рака легких. После ее смерти Эмиль впал в депрессию. Тогда у него впервые возникли провалы в памяти. Входя в комнату, он не помнил, что его туда привело. Он забывал начало фраз: «Так о чем мы? Что был за вопрос?» Он забывал шифр кодового замка на двери. Однажды потерялся и не смог вспомнить собственный адрес. Ему было всего 55 лет. Он обратился к неврологу и услышал диагноз-приговор, страшное немецкое слово. Определенно, с этой страной у их семьи были связаны одни несчастья. «Альцгеймер»! Отец немедленно, не дожидаясь пенсионного возраста, ушел с работы. Рене, 23-летнему студенту, пришлось подписывать бумаги о помещении отца в специализированую клинику Papillons [Бабочки (фр.).]. Девизом этого учреждения была фраза «Память — это всё», эмблемой — треснутый череп с вылетающими оттуда бабочками, символизировавшими, без сомнения, воспоминания.

С тех пор Рене раз в неделю, а то и чаще, навещал отца. Беседуя с ним, он наблюдал, как мир отца скукоживается, подобно шагреневой коже. Эмиль судорожно подыскивал слова. Начиналось с имен: «Погоди, как зовут президента Республики?», «Как звали твою мать?», «Тебя-то как зовут?..». Следом за именами стали теряться обычные слова: «Как называется эта штука, ее крутят для открывания бутылок?», «У тебя есть стеклянный шарик, он дает свет, как же он называется, такой, с электрическим огоньком внутри?».

У Рене возник новый повод тревожиться: у него было впечатление, что, наблюдая отцовскую деградацию, он видит, как завершатся его собственные дни. Ведь эта болезнь считалась наследственной. Поэтому его волновали недавно начавшиеся провалы памяти у него самого. Собственный мозг казался ему дырявым рюкзаком, из которого вываливаются мелкие предметы и который рвется все сильнее; скоро начнут выпадать крупные предметы, а потом вообще все, все воспоминания, все лица, фамилии, имена, штопоры, лампочки, все до одного слова.

Для отца все исчезает. Все исчезнет и для меня. Это дело времени.

До этого вечера он цеплялся за свою память, как потерпевший кораблекрушение — за бревно. Он спокойный человек, хороший работник, живущий устоявшейся жизнью, друг Элоди, увлеченный своим делом преподаватель истории, на хорошем счету у руководства, будущий пенсионер — с дамокловым мечом под названием «Альцгеймер» над головой. Все так и было еще час назад, до открытия этой его глубинной памяти. До того, как с ним произошло неожиданное, заставившее его открыть скрытую часть себя самого.

За бронированной дверью моего бессознательного притаился убийца. Память, прятавшаяся за привычной памятью, вытянута, как пинцетом, гипнотическим сеансом. Не прими я в нем участия, так и продолжил бы жить, не имея к ней доступа. Он снова подставляет лицо под струю ледяной воды.

Я должен знать.

Он включает компьютер и пишет в строке поиска «Битва на Дамской дороге». Выясняется, что линия фронта тянулась в те дни от Суасона до Реймса. Первая атака французов против германских порядков началась в 6 утра 16 апреля. У французов было 850 тысяч человек, у германцев 680 тысяч. Французскими силами командовал генерал Нивель. После боя выяснилось, что немцы, укрепившиеся на этом рубеже еще в 1914 году, создали разветвленную сеть укрепленных подземных галерей, обеспечивавших сообщение между тылом и передовой. Поэтому, невзирая на усиленный артобстрел гребня возвышенности, французские пехотинцы оказались в клещах у неприятеля, вылезшего у них за спинами из тоннелей. Только в первый день наступления потери достигли 150 офицеров и 5000 солдат, половина из которых были сенегальскими стрелками. Вопреки обещанию генерала Нивеля, что наступление продлится максимум два дня, оно затянулось на полгода, до 24 октября, и стоило жизни 187 тысячам французов и 163 тысячам немцев.

При этом, как убеждается Рене, никто никогда не пытался подвести итог этой колоссальной стратегической ошибки. Энтузиазм победы позволил забыть, что эта страшная битва оказалась не только смертоносной, но и бесполезной. Во Вторую мировую войну, по прошествии 21 года, французские военачальники, удовлетворенные Первой, готовились к новой окопной войне. Они не предвидели, что немцы сделают ставку на танки, что позволит им быстро и без труда обойти французские оборонительные позиции. Вот какую цену приходится платить за невыученные уроки прошлого.

Рене Толедано ищет в интернете официальный список погибших в Первой мировой войне. Выясняется, что капрал Ипполит Пелисье — это реальный человек, погибший в возрасте 23 лет во время наступления на Дамской дороге. На всякий случай Рене ищет фотографии Ипполита Пелисье — и находит. Человек на снимке очень похож на того, кого Рене видел при погружении в прошлое: те же серые глаза, те же усики, те же тонкие губы, та же ямочка на подбородке. Рене возвращается на страницу капрала. Ипполит Пелисье входил в число лазутчиков, выполнявших опасные задания за линией фронта. Он считался образцовым солдатом, уничтожившим в прошлых вылазках более десятка неприятельских военнослужащих. Он погиб в тоннеле и был посмертно награжден.

Он был героем. Быть героем — не лучшее решение. Герои гибнут первыми. Выживают трусы, прячущиеся от пуль. Потом они производят потомство и умирают естественной смертью. Они — те, кто рассказывает свои версии происшедшего. Настоящих героев нет в живых, и они не могут опровергнуть выдумки.

Он снова вглядывается в фотографию молодого погибшего солдата.

Представить только, этот убийца сидел в моем подсознании. Вот только на войне убивать врагов кинжалом — это геройство, а то, что совершил я, называется преступлением.

Фотография Ипполита Пелисье на дает ему покоя. Ему кажется, что его воплощение глядит на него сквозь время.

Никогда не хотел прерывать чужие жизни. Никогда не получал от этого удовольствия. Я убивал, выполняя приказы старших по званию. Убивал, защищая родину от вторжения чужестранцев. И только что опять убил, спасая свою жизнь. В порядке законной самообороны.

Он смотрит на свое отражение в экране компьютера.

Два разных тела на одну душу?

Он вздыхает.

В полицию, в полицию. Прямо завтра с утра.

Он ложится, но ему не спится, остается лежать с открытыми глазами.

Весь остаток жизни провести в тюрьме за убийство? Просто потому, что после сеанса гипноза из моей глубинной памяти вынырнуло мое старинное «я».

В окно на него с укоризной смотрит, как огромный материнский глаз, полная луна.

Повинную голову меч не сечет.

Он пытается забыть о случившемся, погружаясь в сон.

 БЕРНАР ВЕРБЕР: ЯЩИК ПАНДОРЫ - §5- 14


600 таблеток для похудения из Японии

Если у Вас проблема с лишним весом или Вы занимаетесь спортом и Вам нужен эффективный термогеник - жиросжигатель: воспользуйтесь  «Звездной диетой» из Японии. 




«Звездная диета» – оздоровительная продукция с витаминами для сверхбыстрого похудения.
Побочные эффекты:  избавление от одышки, улучшение состояния кожи, увеличение объема мышц, повышение общего тонуса организма. Уменьшает депрессию, усталость, апатию.





СОСТАВ

L-аргинин  – важнейшая и незаменимая аминокислота, которая не синтезируется в организме и получается только из пищи. Активизирует активирует выработку оксида азота и процессы выработки гормонов роста, нормализует уровень холестерина, положительно сказывается на состоянии сосудов, сердца. 

Тартрат L- карнитина – высвобождает из жира энергию, способствует улучшению рельефа мышц и быстрому сжиганию жировых отложений. Также данная аминокислота снижает содержание вредного холестерина, увеличивает общую физическую выносливость, избавляет от депрессии и усталости, укрепляет ЦНС.

L- орнитина гидрохлорид – отвечает за похудение во сне, поэтому помогает сбрасывать вес в минимальные сроки. Также данная аминокислота способствует увеличению содержания белка в организме, применяется в комплексной терапии цирроза печени и почечной недостаточности, выводит токсины, улучшает общее состояние кожи.

Валин – стимулирует умственную деятельность, улучшает структуру мышц. Также используется для лечения наркомании, алкоголизма, множественного склероза, гипогликемии.

Витамины - витамин С, ниацин, витамин E, пантотенат кальция, витамин B 1, витамин B 6, витамин A, фолиевая кислота, витамин D 3, витамин B 12.

Дополнительные компоненты - коэнзим Q10 (кофермент Q10), лейцин, изолейцин (усиливают действие валина), α-липоевая кислота, креатин, соевый пептид.


Противопоказания – детский возраст до 14 лет, лактация, беременность, индивидуальная непереносимость входящих в состав компонентов.

Принимать по 8-10 гранул ежедневно, запивая водой. Суточную норму рекомендуется разделить на два приеме. При необходимости курс можно повторить после перерыва (2-3 месяца).

Упаковка: 600 гранул.
Производитель: JFC Corp.
Страна производитель: Япония


ЦЕНА: 3800 руб.