Российский стабилизец на украинском перепутье


Храмом украинцев стал Майдан, куда они принесли свой идеализм, свое лучшее, свои жизни, десятки которых там оборвались, а оставшиеся в живых назвали погибших, подчеркивая высоту и чистоту их стремлений, Небесной Сотней. Но очень быстро стало проясняться, что из храма революции после ее победы предстоит двигаться по дороге к праву, и ее еще тоже предстоит найти, а потом с нее не сходить, сколь бы ухабистой она ни была. Украинцы на эту дорогу вышли, но пока ее не прошли, а вопрос о том, пройдут ли, не свернут ли, останется открытым до тех пор, пока не пройдут или не свернут. А я, всматриваясь издалека в их движение и желая им успеха, испытываю одновременно и ощущение наблюдателя переломных исторических событий, пытающегося понять их ход и смысл до того, как они завершились. 

Переломная эпоха в Украине длится уже несколько лет, и я уверен, что кому-то уже дано постичь ее исторический смысл и, соответственно, обоснованно предсказать, чем и как она завершится. Украинский вызов и российская реакция на него проявили все это значительно рельефнее, чем это проявлялось раньше. Никогда еще в постсоветские годы Россия не демонстрировала столь откровенно, что европейский цивилизационный вектор эволюции, он же вектор правовой, ей чужд, а потому неприемлем для нее и выбор этого вектора Украиной. И предъявила в ответ вектор собственный вместе с готовностью отстаивать свою цивилизационную особость ценой международной изоляции и резкого торможения развития.

Бросается в глаза, что украинские события выявляют в российском общественном сознании нечто ранее скрытое, обнажая новую линию размежевания, все прочие линии превращая в малосущественные. Это столкновение двух политических идей — имперского патриотизма, объединившего широкую публику от империалистов до некоторых групп либералов, и антиимперской идеи гражданской нации, консолидировавшей украинский Майдан и относительно небольшую часть российского общества, с Майданом солидарную. Суть конфликта поначалу смазывалась тем, что имперский патриотизм выступал под знаменами законности и права. Нельзя, мол, не считаться с тем, что Виктор Янукович — законно избранный президент, а потому и смещен может быть только на выборах. Суть вопроса в том, каковы права общества в отношении демократически избранной законной власти, если она сама при попустительстве зависимых от нее правовых институтов попирает закон. Есть ли они, эти права, и если есть, то какими способами их допустимо отстаивать?

Все началось с противоправной карательной акции украинских силовиков 30 ноября 2013 года против находившихся на Майдане студентов, ответом на которую и стал Майдан революционный. Равно как и к репрессивным противозаконным законам, принятым 16 января 2014 года в обход всех парламентских процедур и вызвавшим переход революции в радикальную фазу. Наделение «законно избранной» власти монопольным правом на беззаконие — базовый принцип всех имперских патриотов, они твердо следовали ему и в оценке других событий украинской революции. Скажем, отстранение от должности Виктора Януковича они называли и называют «вооруженным государственным переворотом», поправшим подписанное им и лидерами парламентской оппозиции соглашение от 21 февраля 2014 года. Но ведь есть факт настолько неопровержимый, что порой даже главе российского МИДа Сергею Лаврову в общении с иностранными дипломатами было трудно с ним не считаться. А именно факт тайного бегства Януковича из Киева с сопутствовавшим прекращением исполнения им президентских обязанностей, что было грубым нарушением украинского законодательства, обрушившим систему исполнительной власти в стране. Но в логике имперского патриотизма беззаконие «законно избранного» беззаконием не считается.


Нет смыла спорить с имперскими патриотами и о правовой оценке аннексии Крыма, ибо они предпочитают такой оценки избегать, так как не могут поддерживать официальную позицию Кремля, согласно которой присоединение Крыма было осуществлено в строгом соответствии с принципами и нормами международного права. Из официального кремлевского словаря они заимствовали не юридическую, а исключительно морально-патриотическую лексику. Заимствовало ссылки на «историческую справедливость возвращения Крыма», на священную обязанность защищать русское население полуострова от «фашистской киевской хунты», на необходимость противостоять геополитической и цивилизационной экспансии Запада, не желающего считаться с интересами России. В этом же ряду апелляции к несправедливости и неравенству в сложившемся мировом порядке, когда Запад позволяет себе то, что не позволяет другим. К тому, что международное право было нарушено США и их союзниками в Ираке, как и признанием суверенитета Косово. И эти апелляции были бы уместны, будь указаны примеры незаконного присоединения после Второй мировой войны одними государствами территорий других без их на то согласия. Но таковые указаны не были. Поэтому и приходилось ссылаться не на право, а на моральную правоту, не поясняя, почему она признается за Россией, а за Украиной не признается. Эта позиция откровенно и внятно выражена одним лозунгом — «патриотизм выше права». Это особый социокультурный феномен, из которого произросли надежды на «обретение национальной идеи», «возвращение России в мировую историю» и некоторые другие, не менее вдохновенные и вдохновляющие.

Политики и интеллектуалы, причисляющие себя к либералам, не могут солидаризироваться с имперским патриотизмом ни в моральной его версии, ни в «правовой», отсылающей к крымскому референдуму, присоединение полуострова якобы узаконившему. Потому что сам этот референдум мировым сообществом был сочтен незаконным. Потому что на Генассамблее ООН его результаты признали лишь 11 стран, включая Россию, при 100 не признавших. Потому что впоследствии та же Генассамблея объявила Крым «временно оккупированным». Потому что сходных оценок придерживались крупнейшие международные организации. Но российской либеральной оппозиции приходится считаться не только с этим - претендуя на политическую роль, она не может не считаться и с народным «крымнашизмом», будучи вынужденной так или иначе к нему прислоняться. Поэтому одни объявили крымский вопрос в обозримом будущем не разрешимым и из своей политической повестки его изъяли, а другие отказались считать его простым и предложили считать сложным, требующим для решения механизмов, которые еще только предстоит создать международному сообществу. Принцип права столкнулся в политическом сознании с принципом реальности.

Последовавшие за присоединением Крыма события на Донбассе — образование там при поддержке России Донецкой и Луганской народных республик (ДНР и ЛНР) и их война с Украиной, тоже поддерживаемая Москвой, — приветствовались российской имперско-патриотической общественностью не менее восторженно, чем крымская операция. Критику же со стороны общественности украинской, мировой и небольшой части российской, в законности этих действий усомнившихся, имперские патриоты парировали указанием на незаконность Майдана и смещения Януковича. Если, говорили они, вы поддерживаете Майдан, считая его народным восстанием против неправедной власти, то должны поддерживать и восставший против власти народ Донбасса. Это же, говорили они, одна и та же идея, а потому солидаризироваться с ней в одном случае и отмежевываться от нее в другом — значит, руководствоваться двойными стандартами.

Приходится напоминать, что против власти восставал и революционный Париж, и контрреволюционная Вандея, но на этом основании никто еще не утверждал, что они руководствовались одной и той же идеей. То же самое с Майданом и Донбассом. Идея Майдана — это идея завершающего прорыва из имперской истории в национальную украинскую. А смысл донбасской активности, независимо от его осознания отдельными людьми, не национальный, а имперский. Она, активность эта, не смогла бы проявиться, если бы не российская в ней заинтересованность, если бы не желание Москвы получить в лице ДНР и ЛНР, ей подконтрольных и ею опекаемых, канал влияния на политику Украины. 

Пафос Майдана — утверждение в Украине правовой государственности вместо утвердившейся в стране государственности олигархо-бюрократической. Пафос Донбасса тоже антиолигархический. Однако сразу бросаются в глаза и различия. В Киеве имелось в виду выстраивание правовых институтов европейского типа, а в Донецке и Луганске ориентировались на утверждение «народовластия», отдаленно напоминавшего лозунги большевиков в начальный период их властвования, которые сочленялись с идеями возрождения традиционных ценностей и практик. В жизни это реализовывалось публичным сечением плетьми мародеров. Провинившихся прогоняют через строй вооруженных палками боевиков. Народный суд в городе Алчевске, где собранные в Доме культуры несколько сот человек выносят смертный приговор за изнасилование посредством голосования, ссылаясь на борьбу с преступностью по законам военного времени. Однако никаких законов военного времени на Донбассе не было. В имперско-патриотического сознания понятие о праве подменено понятием об абсолютной правоте на бесправие. 

Не мог не вызвать резкого отторжения имперско-патриотическим сознанием и предпринятый в Украине пересмотр советской версии истории, включая историю Второй мировой войны. Превращение Дня Победы в День памяти не только о тех, кто воевал на стороне советской армии, но и о тех, кто воевал за государственную независимость Украины и против нацистов, и против советской армии, воспринималось и воспринимается как кощунство. Законодательное приравнивание одних к другим — тоже. Законодательное приравнивание тоталитарной советской символики к тоталитарной нацистской с запретом на использование той и другой — тоже. Потому что историческая память имперского патриота не может не быть альтернативной памяти национальной, не может не противиться праву на нее, подрывающему принцип верховенства силы. Праву народа выстраивать собственную государственность с собственным образом прошлого, включая и периоды пребывания в империи.

Не может память имперского патриота примириться с мыслью о вине государства за беззаконное насилие, чинимое над собственным населением, что дает о себе знать в отношении к украинскому официальному увековечиванию памяти о жертвах Голодомора. Неприятие такого увековечивания мотивируется тем, что Голодомор был не только в Украине, но и в России, а потому… потому не надо устраивать официальных поминовений нигде. В унаследованной от государства-армии установке, легитимирующей произвол власти во имя патриотической консолидации социума, нет места для вины власти, даже бывшей, перед населением, признание такой вины в ней табуировано.

Не позволяет имперский патриотизм сомневаться и в преимуществах имперского народа над народами подимперскими не только в силе, но и в культуре, неправовой диктат силы легитимирующих. В последние годы не раз звучали публичные речи о всегдашнем превосходстве русской высокой культуры над украинской вкупе с другими унижающими украинцев оценочными высказываниями. При этом ничего кроме спеси незнания и нежелания «старшего брата» знать что-то о братьях, считающихся почему-то «младшими», у него обнаружить, как правило, невозможно. Незнания и нежелания знать о том, что ко времени присоединения Украины к России первая в культурном отношении вторую намного опережала. Что вторая долгое время находилась у первой в ученичестве, а не наоборот. Что в Украине, наряду с казацким самоуправлением, повсеместно существовало самоуправление городское (Магдебургское право). Что российский имперский центр все это последовательно вытравливал — в том числе, и посредством целенаправленной русификации, включающей временами и запреты на публичное использование украинского языка.

Российская власть, в отличие от солидарных с ней элитных и рядовых имперских патриотов, прикрывается правовой риторикой не избирательно, не от случая к случаю, а всегда. И во время Майдана, и в пору крымской силовой операции, и в ходе войны на Донбассе. Поэтому и войну эту пришлось вести нелегально, в своем в ней участии официально не признавать, а донбасский вооруженный конфликт объявить исключительно внутриукраинским. Это сопровождалось такими явлениями, как запрет на публикацию статистических сведений о гибели военнослужащих не только в военное, но и в мирное время; сокрытие причин смерти погибших в Украине при похоронах; непризнание плененных в ней солдат и офицеров числящимися в российской армии или объявление их попавшими в Украину случайно. В этом прецеденте нелегальной войны, военное столкновение России и Украины переплелось с дипломатией, с постоянными телефонными (и не только телефонными) переговорами сторон — в том числе, и на высшем уровне, при участии в этих переговорах западных стран в роли посредников. А западные страны свою миротворческую миссию дипломатией не ограничивали, они тоже вовлекли себя в противоборство с Россией посредством направленных против нее экономических санкций. Тем самым показывая, что войну на Донбассе считают именно войной России с Украиной, главным виновником которой считают Москву.

Однако такая ситуация не могла длиться долго: двусмысленное положение России с сопутствующими ему экономическими и репутационными потерями понуждало ее думать о том, как из этой ситуации выбираться. И уже в начале сентября 2014 года Россия в лице ее президента после военного успеха под Иловайском, остановившего наступление украинской армии, предложила начать переговоры о прекращении огня. Но тут-то и выяснилось, что игру права силы против права проще начать, чем завершить. Чтобы завершить, нужна была готовность выйти из состояния нелегальной войны, а Россия такой готовности в себе не обнаружила. И потому, что свое участие в войне не признавала, и потому, что выход из войны считала возможным позволить себе только по достижении собственных целей в ней, которые с целями Украины были несовместимы. Состоявшиеся вскоре переговоры в Минске могли закончиться или ничем, или, как и произошло, подписанием имитационных соглашений, заключенных поверх интересов противоборствующих сторон и потому невыполнимых. 

Украина, заинтересованная в разоружении донбасских боевиков и в выводе со своей территории российских войск,  удовлетворилась записью о выводе с Донбасса войск и вооружений «иностранных». Россия же подписала соглашения, главной цели своей в них не обозначив вообще. А цель была в том, чтобы интегрировать самопровозглашенные ДНР и ЛНР, которые поддерживала, в правовое поле Украины как политических сателлитов Москвы, правомочных влиять на политику Киева. Понятно, что ни Украину, ни западных посредников такое устроить не могло. Поэтому Россия согласилась ДНР и ЛНР в тексты договоренностей не вписывать, удовлетворившись готовностью Киева предоставить городам и другим населенным пунктам на не контролируемых им донбасских территориях особый статус местного самоуправления. Но то, что невозможно было согласовать и зафиксировать на бумаге, Москва решила сделать необратимым по факту.

Уже через несколько дней после подписания минских документов в Донецке и Луганске было объявлено о проведении не предусмотренных ни этими документами, ни украинским законодательством выборов парламентов и глав республик, и 2 ноября 2014 года, вопреки протестам Киева, Вашингтона, Брюсселя и даже генсека ООН, они состоялись. А после того, как состоялись, в Москве их объявили соответствующим минским соглашениям, что ни Киеву, ни западным миротворцам убедительным показаться не могло. Попытки возобновить переговоры успехом не увенчались, и соглашения были похоронены возобновленной Донецком, Луганском и Москвой широкомасштабной войной, которая была приостановлена новыми минскими соглашениями («Минском-2»).

Но и оно не было исполнено, ибо цели и интересы Киева и Москвы остались непримиримыми. В Европе и США это долго не осознавали, ибо не только Киев, но и Москва декларировали приверженность политико-правовому принципу суверенитета и территориальной целостности Украины. Но в Европе и США, с их устоявшимся представлением о суверенитете, не подозревали, а потому не предусмотрели, что он может пониматься иначе, чем понимается ими. Что для Москвы он может означать наличие на территории соседней страны ее сателлитов, полномочных влиять на политический курс этой страны. Дабы склонить стороны к компромиссу, пробовали оказывать давление то на Россию, то на Украину, пока не поняли, что попытки примирить право с «правом» бесполезны, после чего безоговорочно признали правоту Украины, которая после победы Майдана отстаивала свой цивилизационный выбор не только в войне, но и запущенными, несмотря на войну, реформами.

Политики Украины: соционический расклад >>>

В реформах, которые в Украине проводятся, очень важным вопросом является верховенство права. Именно этого требовал Майдан, именно этого требовали от новой украинской власти Брюссель и Вашингтон после подписания соглашения об ассоциации Украины и Европейского союза. Но по мере продвижения к цели стала обнаруживаться неподатливость проблемы. Выяснилось, что посткоммунистическая неправовая государственность не преобразуется в государственность правовую ни демократизацией политической системы, ни свободными выборами, ни независимыми от государства СМИ, ни антикоррупционными и люстрационными законами. Сегодня украинский опыт показывает, что демонтаж конституционно узаконенной политической монополии сам по себе проблему не решает. 

Этот опыт свидетельствует о том, что преобразование посткоммунистической неправовой государственности в правовую еще сложнее, чем преобразование государственности коммунистической. Потому что над рядовым человеком появился, наряду с чиновником, и такой персонаж, как «олигарх». Их взаимовыгодное содружество образует надзаконную систему, функционирующую по формуле «деньги – власть – деньги», как в Украине, или по формуле «власть – деньги – власть», как в России, где сохраняется инерция государства, в котором еще в ХVIII веке обнаруживали сочетание «воинского стана», т.е. армейской организации жизни, и «торжища», т.е. торговли должностями, чиновными и судейскими услугами и решениями. В Украине традиция «воинского стана», после распада СССР осталась в прошлом, но традиция «торжища» обнаружила глубинную укорененность и колоссальной силы сопротивляемость попыткам ее искоренения.

Тем не менее, украинский опыт интересен тем, что здесь в продвижении испытываются реформаторские возможности старой элиты, сформировавшейся в постсоветской коррупционной системе. Эта элита повязана инерцией кланово-корпоративных связей и обязательств. Но одновременно она повязана и двойным давлением со стороны украинского гражданского общества и Запада, ставящего экономическую и политическую поддержу Украины в жесткую зависимость от направленности и темпов реформ. В этом отношении уже много сделано. Это и перемены в Генеральной прокуратуре, которую по настоянию Вашингтона и Брюсселя и при жестком сопротивлении прокурорской корпорации и солидарных с ней групп возглавил человек, к корпорации этой не принадлежавший. И создание специализированных антикоррупционных институтов, выведенных из подчинения исполнительной власти. И открытая электронная система декларирования доходов и расходов должностных лиц с сопутствующим надзором за честностью деклараций и предусмотренными наказаниями за обман. И запуск судебной реформы, после которой около четверти судей сочли за лучшее перестать быть судьями. И принятии законов, блокирующих использование коррупционных схем. Все это непросто было сделать, это заняло много времени, ибо Украина изначально отказалась от реформации посредством волевых авторитарных наскоков, предпочтя им изменения при соблюдении институциональных процедур.

Можно ли говорить о том, что сопротивление старой системы в Украине сломлено? Нет, нельзя. К концу 2017 года не завершена судебная реформа, остававшаяся едва ли не главным бастионом коррупционной системы. Но, наблюдая происходящее, трудно не заметить констатацию происходящих сдвигов, пусть и скромных, на этом направлении. И общий вектор движения — не форсированного, но последовательного — не меняется, симптомов отката назад не наблюдается. Когда же оно притормаживается, следует незамедлительная негативная реакция украинского общества, а также Брюсселя и Вашингтона.

В России украинский опыт продвижения к правовой государственности — ни в успехах его, ни в неудачах, ни в выявившихся системных проблемах — никакого интереса не вызывает. Ни у власти, ни у оппозиции, намеревающейся власть эту рано или поздно сменить, что понять труднее. Хотя бы потому, что российские постсоветские проблемы во многом с украинскими схожи. А еще потому, что предлагаемые в России их решения сами эти проблемы, выявленные в Украине во всей их глубине и сложности, в расчет не принимают, а потому выглядят не столько решениями, сколько малосодержательными декларациями о благих намерениях.

Существует два разнонаправленных вектора постсоветской исторической эволюции и их жесткое противоборство, включая военное. В одном случае (украинском) мы наблюдаем попытки демонтажа постсоветской чиновно-олигархической системы, прорыва из нее в систему правовую, в другом (российском) — установку на сохранение этой системы и ее укрепление посредством восстановления преемственной связи с имперско-державной традицией. Оба маршрута сопряжены с трудностями. В Украине они вызваны усталостью общества от донбасской войны и медленностью реформ, плодов которых население в повседневной жизни не ощущает, с сопутствующей политической дестабилизацией. В России — устаревшей структурой ее экономики и конфронтацией с Западом, которая стала следствием ее противоправных действий в Украине. Россия переживает трудности самосохранения традиционного типа государственности в современных условиях, Украина - трудности трансформации постсоветской системы.

Украина 2017 в мировых рейтингах >>>

Украинский опыт показывает, что совокупный ресурс бюрократической системы, настроенной на обслуживание частных и корпоративных интересов «олигархов», законодателей, чиновников, судей, следователей, прокуроров, значительно сильнее, чем ресурс реформаторов и той части общества, которая настроена на системные перемены. И если они там не только запущены, но и продолжаются, то во многом благодаря политической и экономической поддержке Запада, выступающего в роли внешнего субъекта реформации и компенсирующего дефицит субъектности внутренней.

Игорь Клямкин




Комментариев нет:

Отправить комментарий

Есть комментарий, предложения, идеи? - Пишите.