Ги де Мопассан. Воспоминания холостяка Мисти

Maupassant 2.jpg

Отвергая романтический роман и его деформированный, сверхчеловеческий, поэтический взгляд, я склоняюсь к объективному роману в поисках постмодернического конструктивизма, понимая все ограничения такого типа творчества. Для меня постмодернический конструктивизм является личным мировоззрением на мировую политику, которую я как автор пытаюсь донести до почитателей. Мы всегда изображаем самих себя, в то же время утверждая, что роман является художественным произведением, — кучку небольших фактов, которые и составляют общий смысл произведения. Я также отвергает натурализм с его тяжёлой документальностью и стремлением «тотального реализма».
Я стремлюсь отразить чистые факты и поступки взамен психологического исследования, поскольку психология должна быть скрыта так же, как она спрятана в реальности за настоящими поступками.
Окружающий мир, прекрасное и отвратительное в нём, любой ENTP Искатель воспринимает очень остро, он как бы наделён особой эмоциональной уязвимостью и глубиной восприятия, которая благодаря чувствам превращается в эмоции и, в зависимости от температуры ветра, от запаха земли и от яркости дневного освещения человек чувствует страдания, печаль или радость. Но если нервная система невосприимчива к боли, к экстазу, то она передаёт нам только будничные волнения и вульгарное довольство.

    Любовницей у меня была тогда презабавная женщина. Разумеется, замужняя: проститутки внушают мне спасительный страх. В самом деле, что за удовольствие обладать женщиной, которая принадлежала всем, в то же время не принадлежит никому! Это создает двойное неудобство. Даже если оставить в стороне соображения морали, я не понимаю, как можно превращать любовь в средство заработка? Это мне просто претит. Впрочем, готов сознаться, что это мое слабое место. 
     У холостяка, имеющего связь с замужней женщиной, появляется свой домашний уголок, уютный, привлекательный, где все за ним ухаживают, все его балуют, начиная с мужа и кончая слугами. Там находишь все блага жизни: любовь, дружбу, даже отеческую заботу, сон, пишу — словом, все, в чем заключается счастье; добавьте сюда и то неоценимое преимущество, что можно время от времени менять свою семью, находя приют то в одной, то в другой среде: летом — в деревне, у простолюдина, сдающего комнату в своем домике, зимой — у буржуа, а если ты честолюбив, — то и у аристократа. 
     У меня есть еще одна слабость — я привязываюсь к мужьям моих любовниц. Должен даже признаться, что женщина, как бы она ни была прелестна, перестает меня привлекать, если ее муж слишком вульгарен или груб. Если же он умен, обаятелен, то я непременно влюбляюсь в его жену до безумия. И, даже порывая с нею, я стараюсь сохранять отношения с ее мужем. Вот каким образом я приобрел лучших своих друзей, — неоднократно убеждаясь в неоспоримом превосходстве мужского пола над женским. Женщина доставляет всевозможные неприятности, устраивает сцены, осыпает упреками; мужчина же, имея не меньше оснований быть на вас в претензии, обращается с вами, наоборот, так, как если бы вы были добрым гением его домашнего очага. 
     Итак, моей любовницей была презабавная женщина, черноволосая, взбалмошная, капризная, легкомысленная, набожная, суеверная, как монах, и вместе с тем очаровательная. У нее была особенная манера целоваться, какой я ни у кого больше не встречал... хотя одного этого мало, чтобы удержать мужчину. А как нежна была ее кожа! Я испытывал невыразимое удовольствие от одного прикосновения к ее рукам. А ее глаза! Ее взгляд скользил по мне, словно медленная, сладостная, нескончаемая ласка. Часто я клал голову ей на колени, и мы сидели неподвижно: она склонялась ко мне с загадочной и волнующей, чисто женской улыбкой, я же глядел на нее, встречая взгляд ее сияющих голубых глаз; сияющих оттого, что их переполняла любовь, голубых, как седьмое небо, сулящее наслаждения. Этот взгляд лился мне в самое сердце, незаметно и сладко опьяняя. 
     Ее муж, инспектор большого страхового общества, редко бывал дома, и мы пользовались по вечерам полной свободой. Иногда я проводил вечер у нее, растянувшись на диване, прильнув лбом к ее ноге, тогда как на другой дремал большой черный кот по имени Мисти, которого она обожала. Наши пальцы встречались на гибкой спине животного и ласкали друг друга в его шелковистой шерсти. Моя щека касалась его теплого бока, дрожавшего от непрестанного мурлыканья, и порою вытянутая лапка дотрагивалась до моего рта или век пятью выпущенными когтями, которые слегка впивались в мою кожу и сейчас же вновь прятались. 
     Иногда мы уходили из дому, чтобы «пошалить», как она выражалась. Эти шалости, впрочем, были самого невинного свойства. Они заключались в том, что мы ужинали в пригородной харчевне, либо, пообедав у нее или у меня, шли в дешевенькое кафе, точно студенты навеселе. 
     Мы заходили в кабачки, излюбленные простонародьем, и усаживались в глубине прокуренной комнаты на хромоногих стульях, за старым деревянным столом. Облако едкого дыма заволакивало залу; пахло жареной рыбой; мужчины в блузах горланили и выпивали; удивленный гарсон ставил перед нами две рюмки вишневки. 
     Дрожа от страха и восторга, она приподнимала двойную черную вуалетку, но не выше, чем до кончика носа, и потягивала настойку с таким наслаждением, словно совершала неотразимо влекущее преступление. Съедая каждую новую вишню, она чувствовала себя впавшей в новый грех; каждый глоток обжигающей жидкости доставлял ей упоение, утонченное и запретное. 
     Потом она вполголоса говорила: «Идем!» И мы уходили. Опустив голову, она быстро, мелкими шажками проходила между пьяницами, провожавшими ее недовольными взглядами, а очутившись на улице, облегченно вздыхала, как будто мы только что избежали смертельной опасности. 
     Иногда она спрашивала меня, трепеща: «Если бы меня оскорбили в таком притоне, что бы ты сделал?» Я хвастливо отвечал: «Стал бы защищать тебя, черт побери!» И она сжимала мне руку, счастливая, чувствуя, быть может, смутное желание, чтобы ее оскорбили и защитили, желание увидеть, как из-за нее дерутся мужчины, хотя бы даже такие! 
     Однажды вечером, когда мы сидели за столиком в одном третьеразрядном монмартрском кабачке, вошла какая-то старуха в лохмотьях, держа в руке колоду засаленных карт. Заметив даму, она тотчас же подошла к нам, предлагая моей спутнице погадать. Эмма, верившая всему и во все, затрепетала от желания и волнения и усадила старуху рядом с собою. 
     Гадалка, морщинистая, дряхлая, беззубая, с мешочками под глазами, разложила на столе грязные карты. Она делила их на кучки, собирала и снова раскладывала, бормоча что-то неразборчивое. Побледневшая Эмма слушала ее, затаив дыхание, полная тревоги и любопытства. 
     Ведьма начала говорить. Ее предсказания были неопределенны: счастье, дети, молодой блондин, путешествие, деньги, суд, брюнет, чье-то возвращение, удача, смерть. Весть об этой смерти особенно поразила молодую женщину. Чья смерть? Когда? От чего? 
     Старуха ответила: 
      — Тут уж одни карты, ничего не скажут. Приходите ко мне завтра. Я погадаю вам на кофейной гуще, она никогда не обманывает. 
     Встревоженная, Эмма обернулась ко мне: 
      — Пойдем завтра к ней? Пожалуйста, сделай это для меня. Иначе... ты представить себе не можешь, как я буду волноваться! 
     Я рассмеялся. 
      — Пойдем, милочка, раз тебе так хочется. 
     И старуха дала нам свой адрес. 
     Она жила на седьмом этаже, в ужасном доме, за Бютт-Шомон. На другой день мы отправились к ней. 
     Ее комната на чердаке, с двумя стульями и кроватью, была полна необычных вещей: пучков травы, висевших на гвоздиках, высушенных насекомых, склянок и пузырьков с разноцветными жидкостями. Со стола смотрело на нас стеклянными глазами чучело черного кота. Он казался злым духом этой мрачной лачуги. 
     Эмма, слабея от волнения, опустилась на стул. 
      — О милый, взгляни на этого кота, как он похож на Мисти! 
     И она объяснила старухе, что у нее есть такой, же кот, точь-в-точь такой же. 
     Ведьма пресерьезно заметила: 
      — Если вы любите кого-нибудь, то не держите у себя этого кота. 
     Эмма испуганно спросила: 
      — Почему же? 
     Старуха села рядом с ней и фамильярно взяла ее за руку. 
      — Это принесло мне несчастье, — сказала она. 
     Моей подруге захотелось узнать, в чем дело. Она приставала к старухе, выпытывала у нее, расспрашивала. Суеверие роднило их. Наконец старуха начала: 
      — Кота этого я любила, как родного брата. Я была тогда молода, одинока и работала швеей на дому. У меня не было никого на свете, кроме него, Мутона. Мне подарил его один жилец. Кот был умный, словно ребенок, ласковый и прямо-таки обожал меня, сударыня; я была для него каким-то кумиром. Весь день он мурлыкал у меня на коленях, а ночью — на моей подушке. Было слышно, как бьется его сердце. 
     И вот случилось мне познакомиться с одним славным парнем, служившим в бельевом магазине. Целых три месяца я ничего ему не позволяла. Но, знаете, в конце концов уступаешь, это со всеми случается. К тому же я его полюбила. Он был такой милый и добрый. Он хотел, чтобы мы поселились вместе, это было бы экономнее. Наконец как-то вечерком я позволила ему прийти ко мне. Я еще ни на что не решилась, о нет! Мне просто приятно было провести с ним часок вдвоем. 
     Сначала он вел себя сдержанно. Говорил нежные слова, так что сердце у меня таяло. Потом он меня поцеловал, сударыня, поцеловал, как целуют, когда любят. Я закрыла глаза и замерла от счастья... Но вдруг он рванулся и закричал; я никогда не забуду этого крика... Открыв глаза, я увидела, что Мутон вцепился моему гостю в лицо и рвал его когтями, как тряпку. Кровь, сударыня, лилась ручьем. 
     Я хотела оторвать кота, но он не давался и продолжал царапать; он и меня укусил — до того обезумел. Наконец я схватила его и вышвырнула в открытое окно — дело было летом. 
     Когда я стала обмывать лицо моего бедного друга, я увидела, что у него выцарапаны глаза... да, оба глаза!.. 
     Пришлось поместить его в больницу. Я хотела, чтобы он жил у меня, хотела его кормить, но он не согласился. Он прямо возненавидел меня после этого. Через год он умер с горя. 
     Ну, а Мутон переломил себе позвоночник при падении. Привратница подняла его. Я заказала из него чучело, потому что все-таки была к нему привязана. Если он так сделал, значит, любил меня, не правда ли? 
     Старуха умолкла, гладя безжизненное чучело, подрагивавшее на проволочном каркасе. 
     У Эммы щемило сердце, и она забыла о предсказанной смерти. Во всяком случае, она не стала об этом говорить, и мы ушли, дав старухе пять франков. 
     Так как на другой день должен был вернуться муж Эммы, я несколько дней не был у нее. 
     Когда я пришел, меня удивило, что не видно Мисти. Я спросил, где он. 
     Она ответила, покраснев: 
      — Я его отдала, так как очень беспокоилась. 
     Я изумился. 
      — Беспокоилась? Беспокоилась? Отчего же? 
     Она крепко поцеловала меня и прошептала: 
      — Мне было страшно за твои глава, дорогой! 

Переносной зенитный ракетный комплекс «Ядрило»



«Ядрило» — переносной зенитный ракетный комплекс (ПЗРК), предназначенный для поражения низколетящих воздушных целей, в том числе малоизлучающих,  на встречных и догонных курсах. Боевая ракета оснащена головкой самонаведения. 

Состав комплекса:
Ракета - разведчик.
Боевая ракета.
Автоматизированная система управления (АСУ)
Пусковые механизмы ракет - разведчиков.
Пусковой механизм боевой ракеты.

Тактико-технические характеристики
Дальность действия, м: 500—7000
Высота поражения, м: 10—3000
Масса боевых средств: 16
Максимальная скорость поражаемых целей на встречных курсах, м/с: 500
Максимальная скорость поражаемых целей на догонных курсах, м/с: 420

Письмо камикадзе: пришла пора, когда распускаются свежие зеленые листья.

Знаешь, мама, завтра я стану ветром,
По священной воле разящим свыше.
Я прошу тебя о любви и вере,
И прошу - сажайте у дома вишни,
Я увижу, мама - я стану ветром.

Я не стою, мама, твоей слезинки,
Я вернусь - мы вечно идем по кругу.
И я буду видеть твои морщинки,
И на плечи лягут родные руки
В самом высшем, славой слепящем миге.

Не грусти, я жизнью своей доволен,
И смотри на небо - мою обитель.
Я проснулся, мама - мне было больно,
Что во сне последнем тебя не видел.
Ты прости - тебя забывал невольно.

Завтра утром встречу тебя за дверью,
Седины коснусь, унесу усталость.
Десять раз бы умер с улыбкой, верь мне,
Чтобы видеть гордость твою и радость.

...Я увижу, мама, - я стану ветром.
© Камикадзе, 1944 год. Письмо домой



Лейтенант дважды был вынужден прервать свой самоубийственный вылет. Каждый раз он с товарищами вылетал с базы и, не обнаружив неприятеля, возвращался на базу. Промедление было для него пыткой. Третий вылет оказался удачным и он атаковал корабль врага, который получил серьезные повреждения и в боевых действиях больше не участвовал. О последних днях молодого пилота рассказывают его письма и письмо его подруги, служившей рядом с ним. Перед вылетом он написал прощальное письмо своим родителям.

Дорогие родители!
Сегодня я вылетаю, чтобы атаковать неприятеля. В моем сердце нет сомнений или недоверия в отношении того, что я делаю. В мой предыдущий вылет, к сожалению, я не смог обнаружить неприятеля. Я развернулся обратно, проклиная свое невезение. Но на этот раз я намерен исполнить свою задачу. Это означает, что, хотя я и закончу свою жизнь, но я заберу с собой "большую награду". Я получил кое-какие новости, которые чрезвычайно ободрили меня. Лейтенант полетит с нами, чтобы удостоверить итоги нашей миссии. Он из нашей деревни и учился в педагогическом колледже бок о бок со мной целых два года. Я так счастлив, что он будет свидетелем того, как я спикирую на врага и он взорвется и развалится. Больше нет времени писать. Я желаю только одного - чтобы удача мне улыбнулась и я поразил противника. Прощайте, Папа и Мама! Мам, я беру с собой твою фотографию. Не плачь! Я молюсь о благополучи и здоровье нашей семьи. Пожалуйста, передайте нашим соседям мои лучшие пожелания.

Когда второй вылет тоже окончился неудачей, он написал еще одно письмо, на этот раз последнее.

Дорогие родители! Я только что получил хорошие новости от вас о том, что сестру приняли в гимназию. Я так мечтал услышать о ее успехах! Теперь я могу уйти с радостным сердцем. Мои поздравления! Мы вскоре вылетаем. На этот раз, я знаю, мне повезет. Сестра, ты должна хорошенько заботиться о наших родителях вместо меня.

После гибели его родители получили длинное письмо от девушки, работавшей там же, где служил Лейтенант, убиравшейся в казарме и помогавшей пилотам чинить форму. Она с семьей жила неподалеку. Свое письмо она отправила на следующий день после гибели пилота.

Родителям Лейтенанта.


Пришла пора, когда распускаются свежие зеленые листья. Надеюсь, вы пребываете в добром здравии. Я много общалась с вашим сыном и узнала его достаточно хорошо. Перед вылетом он попросил меня отправить вам заметки, которые я прилагаю к письму. Я работаю там, где он жил, после того как прибыл с другой базы. Тогда ваш сын был мне знаком только как имя в списке. Через несколько дней после того, как он вернулся из своего первого неудавшегося вылета, он зашел к нам и мы немного поболтали. Он сказал, что потерял своё "Восходящее Солнце*, когда его сдуло ветром. В тот день он пришел к нам домой, в гости. У меня был младший брат, он тоже служил в авиации, и поэтому Лейтенант был мне особенно близок. Я старалась утешить его так, как если бы я была на вашем месте. 



Я хочу сказать, что все пилоты Специального ударного корпуса, кого я встречала, - люди жизнерадостные, с чистыми сердцами. С первого взгляда невозможно понять, что они собираются встретить собственную смерть. Но я до сих пор не замечала, чтобы кто-нибудь из них был в подавленном настроении. Я всегда удивлялась, как юноши могут достичь такого праведного состояния души, чтобы встречать смерть с блаженной улыбкой. А еще они кажутся такими мужественными и страшно обаятельными. Все эти молодые люди были добросердечными и нежно привязанными к своим семьям. Все время, пока я работала с пилотами из Специального ударного корпуса, я испытывала чувство щемящей тоски. Меня переполняла невыразимая печаль. Но в то же время поняла для себя, как драгоценен дух жертвы, приносимой ради блага людей. Их вел дух подлинного альтруизма. То, что я встретилась со столь благородным духом, навсегда, до конца моей жизни останется для меня бесценным сокровищем. Я расскажу об этом, донесу эту историю до такого количества людей, до какого смогу. 



Когда ваш сын первый раз пришел к нам в гости, мы приготовили ему полную пиалу еды. Он так обрадовался, что воскликнул: "Ух ты! Это же мое любимое блюдо. На прежней базе я искал, где бы поесть, но так и не нашел. Я так Вас люблю! Вот удача!" В тот вечер он съел три пиалы еды одну за другой. Мы все были очень рады, потому что не ожидали, что сможем так его порадовать. Потом он сказал мне серьезно: "Я хочу попросить тебя об одолжении. После того, как подтвердят мою смерть, сообщи моей семье, что я отправился на последнее задание исполненным радости от того, что пировал с удон. В своих последних мыслях я уношусь к родителям. Их утешит, если они узнают, как я ушел".



Я пообещала исполнить его просьбу, он широко улыбнулся мне, и на его глазах выступили слезы. Когда он шел от казарм к самолету, он улыбался, как будто направлялся на обычную прогулку по окрестностям. Вечером Лейтенант благополучно взлетел. Можно было подсчитать, когда он должен был обнаружить неприятельский корабль. Когда стрелки часов показывали это время, я отправилась в здешний храм и молилась, чтобы он и его товарищи исполнили свою миссию. На следующее утро я узнала, что он протаранил вражеское судно. Как доложил пилот сопровождения, летевший с ним, чтобы удостоверить результаты вылета, Лейтенант умело вел свое звено, и, когда настал нужный момент, каждый самолет, покачав на прощание крыльями, спикировал на цель. Позвольте мне пожелать вам крепкого здоровья. Я молюсь о благополучии вашей семьи.